Лучший мент образцового города
ОНА РАЗВАЛИЛАСЬ запись закреплена
Соломенные Еноты – «Герой рабочего класса», 1994
Боря Усов (Белокуров) RIP
Четвертый час сидим в квартире сто четыре,
Стрельба по прожитым денькам как будто в тире,
В карманах бешеным зверьем звенят монетки
И в поле зрения моем лишь край запретки
И собутыльники мои волки-койоты
Напоминают мне солдат фашистской роты,
И их бессмысленный базар своим каноном
Похож на Суздаль с колокольным перезвоном,
А мне бы, мне бы убежать от этих басен,
Чтоб никогда не забывать, что мир прекрасен
Плевать, что день чернее тьмы и утро хмуро,
Я абсолютно нестабильная структура,
Мне скоро будет хорошо как Бонапарту,
Я буду пить и отмечать восьмое марта
Таков наш век, свирепый зверь, смотрел из окон,
Она, наверное, теперь не одинока,
Она серебряной пчелой летит над лесом
И подчиняется гуманным интересам
Но впрочем, некому летать, ты мне приснилась,
Цивилизация куда-то закатилась,
Она ослепла от послевоенных сводок,
Ее б найти и отнести в бюро находок,
Ее бы просто подарить, отдать кому-то,
Ведь жить осталось, может быть, одну минуту!
В непроницаемых глазницах государства
Лишь технология направленного блядства.
НО ВСЁ РАВНО РАБОЧИЙ КЛАСС ИЗБРАЛ МЕНЯ СВОИМ ГЕРОЕМ!
НО ВСЁ РАВНО РАБОЧИЙ СКОТ ИЗБРАЛ МЕНЯ СВОИМ ГЕРОЕМ!
ВСЁ РАВНО.
Запись на стене
«Соломенные еноты»: мы просто Шекспиры в махновской банде.
Подпольный рок девяностых представлял из себя бесконечное поле экспериментов. Лишившись советского триггера, формировавшего протестную музыкальную волну, рокеры бросились искать себя в хаосе свободомыслия. Были группы революционные, авангардные, были группы-однодневки и группы-подснежники, но даже среди них выделялась совсем малоизвестная, совсем нелепая, совсем непрофессиональная и очень лирическая команда «Соломенные еноты».
О Енотах известно достаточно мало, коллектив тщательно бегал от популярности, и за целых пятнадцать лет, с 1992-го по 2007-ой, группа редко попадала в фокус музыкальных критиков. Непрофессиональная, нарочито немедийная музыка, не самый приятный вокал – Еноты точно рассчитывали на то, чтобы никогда не звучать по радио и телевизору. Да и в пропитых подвалах, где неформалы загоняли в вены весёлые растворы, Еноты тоже смотрелись не в своей тарелке. Какие-то худенькие очкарики, по виду получающие высшее образование в кэгэбэшном вузе. Про них говорили, что это книжные интеллигенты, решившие играть экзистенциальный панк. Но это только половина правды.
Группа выросла из влюблённых в советскую фантастику парней Бориса Усова и Бориса Гришина. Космическая тема отразилось на текстах («Песня сверхновой звезды», «Москва-Кассиопея», «Тунгусский метеорит» и т.д.) группы, которая, в общем-то, играть не умела, но брала именно текстом. Это не была пресловутая текстообразность русского рока, а некий напор ботаников, пытающихся покорить алко-панк-гоп баррикады с фанатичностью, достойной крестоносцев. Всю сознательную жизнь два Бориса, дети технической советской интеллигенции, были полностью чужды среде, внимание которой решили завоевать. Причем делали они это весьма своеобразно.
Лидер Енотов, Борис Усов, любил драться гораздо больше, чем сочинять тексты. Не отличаясь от природы сильным телосложением он ввязывался в каждую драку, которая маячила на горизонте. Он кидал в зал бутылки, бросался на гопников у провинциального ДК, пытался подарить розочку коллегам-музыкантам, был настолько неуживчивым, что разругался с ближайшими друзьями. Разумеется, Борю почти всегда били, отчего по Москве о «Соломенных Енотах» поползла недобрая слава. Критики сходились, что музыки у них нет, зато есть миф, как о самых отвязных и сумасшедших постпанках. Однажды Борис Гришин кинул в зал, который не выказал уважение музыкантам, железный стул и попал им в голову уважаемой всеми Барабошкиной, директора ещё одной очень интересной группы «Комитет охраны тепла». Вышло сотрясение мозга и вообще не очень красиво. Ладно бы это творил Владимир Епифанцев, здоровый стероидный бык, упоротый Горшок, наконец, но хлюпкие мальчики в больших очках? Публику это цепляло и она стала дико рубиться на соломенных выступлениях.
Но на одном только эпатаже, даже в роковом подполье, далеко не уедешь. Десятки групп творили куда как более страшные вещи, а в начале 90-хх случались рок-концерты после которых у сцены оставались лежать трупы поклонников или музыкантов. Изюминка Енотов в первоклассной, очень высокой поэзии Бориса Усова, который смог насытить музыкальную банальщину непереносимым русским смыслом. Его цитирует даже филолог Андрей Аствацатуров в романе «Люди в голом»:
А ведь это тот самый Лёха Никонов, бывший барыга и солист Последних Танков в Париже, чья поэзия очень ценится в современном российском подполье. Но у Бори Усова тексты, как минимум, не хуже. Можно брать что угодно, благо, как и у «Химеры», здесь везде очень хорошо. Вот, например, «Вечный лед»:
«Им главное напустить побольше туману.
Кровь летчика на парашюте красным тюльпаном.
Солнце бросает на землю алые блики,
А нам говорят, что это сок земляники».
Или «Радуга Вавилона»:
«Я работал в цирке дрессированным тигренком,
Получал три тысячи рублей,
И за эти деньги развлекал по воскресеньям
Ребятню и пьяных дембелей
Как-то я с работы отпросился на рыбалку,
Несмотря на дождик и туман,
В ближнем Подмосковье я поймал себе русалку,
Позже я узнал, что это был самообман».
Хит «Шекспиры в махновской банде» вообще можно обозначить, как одну из ключевых песен русского рока 90-хх:
«В небе спят спокойные Жар-птицы,
Спит сурок в комфорте ковыля
Конница промчалась вдоль столицы,
Жажду самогоном утоля
Был привал в плантации капустной,
Где-то за рекой урчал туман
Юному махновцу было грустно
«Расскажи, что делать, атаман»».
Боря Усов не пел, а как бы читал на концерте. Будто на конкурсе в районо или на классом часу, будто перед ним не пьяные панки, а советские учительницы. Заученно, по памяти, как хороший отличник. Он тоже мог выйти на сцену обожранным, фонтануть в зал струёй пивной блевотины, но вот этой скромности, не изживаемой интеллигентности XIX века, избежать не мог, сколько бы не дрался. Да Усов, наверное, и не хотел. Это был крутой стиль, какой-то застенчивый рок. Боль сотен тысяч прилежных советских мальчишек, которым был слишком велик малиновый пиджак, которые хотели стать кандидатами наук, инженерами, учителями, не космонавтами, но теми, кто шьёт им скафандры и льёт из металла ракеты, а тут – эпоха поднасрала, и вместо полёта на Луну – первоначальное накопление капитала.
Только у таких ребят мог родиться агрессивно-мечтательный текст о том, что нужно освободить из зоопарка грустного слона Ганса Чампурсина:
«Ганс Чампурсин посмотрел на меня и друга во мне узнал,
А потом он рванулся из клетки вон, на прощанье «прощай» всем сказал
И скрылся в глубинах берлинской ночи, унося доброту и талант,
И пробрался на грузовой корабль, и вернулся домой в Таиланд».
Группа «Соломенные еноты» не то, чтобы легендарна и без неё никак не обойтись. Нет, скорее это явление про которое говорят – «бывает и такое». Несерьёзное, драчливое, но очень интеллигентское. Как написал Борис Усов: «Поскольку пострелять всех людей нам не разрешит государство, мы будем просто оттягиваться». Если вы мальчишка, любящий мечтать и яростно защищать свои грёзы, то вы сразу поймёте о чём поют «Соломенные еноты».
Лучший мент образцового города
Описание: СОЛОМЕННЫЕ ЕНОТЫ — наверное, наиболее
законспирированная группа московского андеграунда, а может, и андеграунда вообще. Информации почти нет, записи можно найти разве что у них самих или у их ближайших друзей, концерты проходят крайне редко. Показать полностью. Давайте попробуем приоткрыть завесу тайны (хотя бы по отдельным публикациям и рассказам непосредственных участников и очевидцев событий), не претендуя на абсолютную истину, а так — для интересу. Вообще-то, история «Енотов» печаталась в самиздатовском журнале «Связь времен», но если вы его читали, значит, скорее всего, знакомы с ними лично.
Итак.
Другое
Действия
Перед концертом в Санкт-Петербурге https://vk.com/banda4_spb
Сантим про новый альбом Банды Четырёх «Увольнение на берег». хотя на самом деле это не только про альбом.
БАНДА ЧЕТЫРЕХ: ВЕРНУТЬСЯ И ОСТАТЬСЯ Показать полностью.
«Ты нас немного врасплох застал, сын… Мы думали, тебе еще пять или шесть лет сидеть»
Энтони Берджесс, «Заводной апельсин»
Выргород представляет на CD сборник неизданных песен Алексея Фомина (Министерство Любви).
Мой любимый альбом Алексея Фомина, точнее его группы «Министерство любви», «Бесконечная история одиночества», вышел в свет, когда мне исполнился год. Показать полностью. Первая попытка прослушивания песен этого автора, произошедшая на волне общего увлечения формейшеном, оставила странные впечатления — в голову упорно лезло словосочетание «мутировавшее КСП». В дальнейшем я понял, насколько нюансированным и антиномичным оно порой является, хотя метафора КСП из Зоны отчуждения и сейчас кажется мне относительно уместной — разве что, во избежание пошлости, правильно будет сравнивать не с реальной Припятью, а со срисованной с неё локацией из недавнего романа Александра Пелевина «Покров-17», где Зона эта по сюжету буквально порождается человеческой болью, испытанной в 1991-1993 годах. Из моих современников единственным приблизительным аналогом мне представляется МБ Пакет, чьё творчество пышет теми же непримиримостью, желчью и ресентиментом, и так же, как и песни Фомина, парадоксальным образом никогда не казалось мне таким уж тёмным. Думаю, что когда лидер «МинЛюба» в мазохистском пароксизме заявляет, что литовские дети, бившие его за то, что он русский, на самом деле были правы, он имеет в виду примерно то же самое, что МБ Пакет в своей статье «Русская самоненависть». Главный тезис этого текста заключается в том, что так ненавидимых автором «пидорашек» (Фомин предпочитает называть их по старинке «ватой» — пейоративы у всех разные) он может беспощадно полоскать постольку, поскольку сам «слишком русский, чтобы смыться». Позиция такого вечного бранителя, которому не нравится, строго говоря, ни монархия, ни Ленин, ни уж тем более Сталин, ни Хрущёв, ни Горбачёв, ни Ельцин, и наверняка не понравится тот, кто будет в будущем, позиция русского «пропадай пропадом» на деле совсем не так проста, как кажется, поскольку таит в себе интеллигентскую (в хорошем, недевальвированном смысле слова) апелляцию к моральной правоте. Для того, чтобы занимать место такого «санитара леса», нужно нахрапом обезоруживать слушателя, отвоевав у него индульгенцию на демонстрацию куска сырого мяса перед самым носом, вызвать безусловное доверие, совершенно не стараясь ему угодить. И с этой нетривиальной задачей Алексей Фомин справляется, на мой взгляд, очень даже достойно на протяжении долгого времени.
Алексей рассказывал о том, как Сергей Гурьев одной фразой смог определить всю смысловую, духовную, эмоциональную начинку его творчества. Дабы не повторяться, я бы привёл цитату другого уважаемого человека, Бориса Усова: «ярость вырастает как бамбуковый побег». То, что первыми словами интервью с Фоминым на ютуб-канале «Еноты в поисках упавшей звезды» (https://vk.cc/8Lpt4c) являются «я родился в Вильнюсе, Литовской ССР, которую я ненавижу» — и показательно, и не показательно одновременно. Я думаю, что ключевая антиномия его творчества кроется в другой фразе, сказанной тогда же, при объяснении причин прихода к православию: «я вообще по натуре гностик, потому что куда уж хуже, но понимаю, что это неправильно». Для меня в этом весь Фомин. Или ещё одна программная на мой взгляд цитата: «кто-то ест изнутри меня который год — то ли червь, то ли клоп, то ли мышь, то ли крот». Музыка его по степени кажущейся язвительной ненависти ко всему, составляющему саму суть нашей повседневной материальной жизни, близка именно что к гностицизму, но не всё так просто. Рискну поспорить со священником-музыкантом, сказавшим Алексею о том, что свой поэтический дар он использует неправильно — и в православном христианстве есть место для подобной интонации. Однажды, придя на службу в один из соборов Екатеринбурга, я остался слушать проповедь, чего обычно не делал. То, что я услышал, удивило и обрадовало меня, но главное, что оно абсолютно приложимо к предмету разговора. Пожилой священник говорил о том, что кощунственно петь весёлые песни, когда твой храм разрушен. Думаю, что именно это скорбное достоинство — подлинное настроение песен «Министерства любви».
Алексей Фомин — человек, который действительно идёт наперекор, и самой живой иллюстрацией этого для меня служит то, как горячо он обличает питерскую рок-среду начала девяностых годов. Как человек, не заставший те события, но живо ими интересующийся, я могу констатировать его совершенную правоту: культ клуба «Tamtam» буквально насаждается последние несколько лет, и под его обаяние попал в том числе и я. Увидев единственный резко-негативный коммент под фильмом «Музыка смутного времени» на ютубе, я поначалу скривил лицо — текст показался мне завистливой, как говорят сейчас «бумерской» филиппикой. Каково же было моё удивление, когда спустя время я узнал, что его автор — не кто иной, как Фомин. И — вторично — когда я вспомнил содержание того комментария, углубился в размышления и осознал, что он правдив. Когда я наткнулся на ютуб-канал Фомина «Внутренний Пхенъян» (https://vk.cc/c6d35X) и отсмотрел все выпуски, то ещё не раз убедился, какую сознательность и оригинальность мышления скрывает за собой фоминская огульная интонация: такой вдумчивой критики Льва Толстого с православных позиций не ожидаешь даже от мудрых андеграундных музыкантов, непопулярное разгромное мнение о псевдо-безобидных «битлах» внезапно совпало с моими давними интуитивными представлениями, а уж о том, какие мыслительные виражи нужно совершить, чтобы поставить в один ряд Янку и Пола Пота или объявить Лермонтова пост-панком нечего и говорить. Ещё одна причина уважать Фомина (и это к вопросу о КСП) — то, что он целиком и полностью является человеком традиции. Даже при первом прослушивании в нём чувствуется и Высоцкий (пусть и какой-то деформированный), и Башлачёв, ну и знакомство с «Гражданской обороной», конечно, тоже. Тексты Фомина не просто пестрят отсылками к рок-контексту (например, на этом альбоме в первой же песне он умудряется спеть про Пхеньян, райские яблоки, детей декабря и Данте одновременно), он буквально говорит на этом языке, и подобные отсылки здесь не «маячки для своих» — они льются вольготно, как поговорки в речи аутентичного деревенского жителя. Алексей относится к поколению людей, начинавших творить в тот момент, когда русская рок-традиция уже была более-менее сформирована, и благодарность к вдохновителям юности, даже заслужившим очень сложное отношение в зрелости, в его текстах живо ощущается.
Помню, как меня поразила грубость и прямолинейность поэтики Фомина — там, где даже Усов, который мог спокойно прибегнуть к мату, выкрутился бы какой-то колкой метафорой, Алексей называл вещи своими именами: «храм сатаны, победа козлов и блядей». Это было неоднозначно, но звучало очень откровенно и свежо — как речь, из которой можно делать гвозди (и забивать в головы, да). Потом я понял, что ранние нулевые, инерционный закат девяностых, никакого другого гимна, кроме «Русской Камбоджи», и впрямь не заслуживали. Фомин — поэт прямой речи, ярко-выраженный «ритор» по Быкову (в этом смысле он действительно вполне в традиции Высоцкого), это не метафорист, но до пустопорожней пьяной лозунговости в духе «все кругом козлы» он никогда не опускается, умело уравновешивая каждый такой пассаж неожиданной красотой — например, меня поразили строчки из песни «Похороны шута»: «атлас города, где все люди умирают красиво, положу тебе под подушку, чтобы ты проснулась счастливой». Бросается в глаза большое количество существительных, за счёт чего текстам становится свойственна определённая «монтажность» и — в конечном итоге — кинематографичность: не зря в рамках «Внутреннего Пхенъяна» Алексей зарёкся говорить о кино, «потому что тогда придётся отбросить и музыку, и политику, и литературу». Да и среди этого потока воплощённого неприятия нет-нет да и проскользнёт какая-нибудь внезапная добрая, в общем-то, острота типа того, что если бы автор умел клонировать, то клонировал бы женщин и оставлял их себе — и это тоже весьма симптоматично.
Конкретно этот альбом представляет из себя, насколько я понимаю, сборник неизданных записей, подобранных загадочным для меня образом — про него можно сказать то, что палитра представляется действительно довольно широкая, и недаром Фомин говорил, что ему претит составление сборников по принципу «greatest hits» — он считает, что слушатель должен получить представление даже о НЕУДАЧНЫХ сторонах творческого процесса. Какой бы злой ни казалась некоторым музыка Алексея, трудно не признавать, что он как поэт и как человек лишён гордыни. И, пожалуй, это самое главное. Любовь не превозносится. Тем более целое министерство.
| Детские годы я помню смутно, Подобно неясным снам. Мы жили бедно, и мне было трудно Смотреть в глаза пацанам. |
Не многие знают на этой планете,
Каково живется менту,
Ведь я сажаю в тюрьму пешеходов, поэтов,
Короче, всю хуету.
Я машина чтобы выколачивать золото
Из мягкотелых бедняг
И в тот день, когда люди станут пухнуть от голода,
Я буду кормить собак.
Смотрите также:
Все тексты бухенвальд флава >>>
Childhood years I remember vaguely
Like obscure dreams.
We lived poorly and it was hard for me
Look into the eyes of the boys.
I shot insects from a slingshot
Crushed skulls to cats
And as soon as I parted with my parental home
Entered the fellow cops.
First I was taken for an internship,
Then to the permanent staff,
And now I have enough for the port and the bison,
I muffle vodyaru like a bastard
And I know that if somewhere decline,
We must erase it,
We sow good and law
And reaping death. Death!
I meet reality with a blow in the face
My idol is captain Zheglov.
I’m the best cop of a model city
And you do not bear the head.
I meet reality with a blow in the face
My idol is captain Zheglov.
I’m the best cop of a model city
And you do not bear the head.
Not many people know on this planet
What is the life of the cop
‘Cause I’m jailing pedestrians, poets,
In short, all the crap.
I’m a machine to beat gold
From the soft-bodied poor
And that day when people begin to swell with hunger,
I will feed the dogs.
I meet reality with a blow in the face
My idol is captain Zheglov.
I’m the best cop of a model city
And you do not bear the head.
I meet reality with a blow in the face
My idol is captain Zheglov.
I’m the best cop of a model city
And you do not bear the head.
Кто круче?
Детские годы я помню смутно,
Подобно неясным снам.
Мы жили бедно, и мне было трудно
Смотреть в глаза пацанам.
Не многие знают на этой планете,
Каково живется менту,
Ведь я сажаю в тюрьму пешеходов, поэтов,
Короче, всю хуету.
Я машина чтобы выколачивать золото
Из мягкотелых бедняг
И в тот день, когда люди станут пухнуть от голода,
Я буду кормить собак.
I vaguely remember childhood years
Like vague dreams.
We lived poorly and it was hard for me
Look the boys in the eye.
I shot insects with a slingshot
Crushed the skulls of cats
And as soon as he parted with his parental home
Came to fellow cops.
First they took me on an internship,
Then to a permanent state,
And now I have enough for the port and bison,
I muffle the water like a bastard
And I know that if there is a decline somewhere,
We must erase it,
We sow goodness and law and order,
And we reap death. Death!
I face reality with a blow to the face
My idol is Captain Zheglov.
I’m the best cop of an exemplary city
And you won’t get heads.
I face reality with a blow to the face
My idol is Captain Zheglov.
I’m the best cop of an exemplary city
And you won’t get heads.
I face reality with a blow to the face
My idol is Captain Zheglov.
I’m the best cop of an exemplary city
And you won’t get heads.
I face reality with a blow to the face
My idol is Captain Zheglov.
I’m the best cop of an exemplary city
And you won’t get heads.
