Цитаты Анатолий Мариенгоф
Один ушедший человек продолжает удивительно жить в другом уходящем человеке, ибо все мы, как известно, — уходящие.
Годы шли. Нет, годы бежали. А почему, в самом, деле, не ходят они солидно, неторопливо, как, например, главные бухгалтеры? Нет тебе этого! Бегут проклятые годы. Бегут, как чёрт знает кто.
Пятнышко, как от раздавленной клюквы, Тише. Не хлопайте дверью. Человек. Простенькие четыре буквы: — умер.
Я мертв и жив. В душе чума. О господи, сойду с ума! И поднял руки: вот мишень я, Твоя мишень, неумный рок. Мне дырка в сердце — утешенье. Спускай курок. Там место не открытое, Над белой вазой клен.Душа моя зарыта там, Где сын мой погребен.
Я люблю гитару Вашу, У нее душа большая. Ни о чем меня не спрашивает, Только очень утешает.
С тобою, нежная подруга И верный друг, Как цирковые лошади по кругу, Мы проскакали жизни круг.
Давайте так условимся, мадам; Свою вам жизнь, извольте, я отдам. Но руку — нет, простите, не подам. Пусть нас рассудит время и потомство С убийцами я не веду знакомства.
А ну — со смертью будем храбры! Ведь все равно возьмет за жабры.
В теле любовь как вьюга.Кровь, Огонь И зола. Самого нежного друга Ты у меня отняла. Все, дорогая, прощаю. Все наперед простил. Чтоб до конца и без краю Был тебе ласков и мил. Пламень, Пепел И вьюга. В диких сугробах путь. Только вот нежного друга Мне никогда не вернуть.
Не верят в любовь только болваны, важно считавшие себя скептиками. Во все времена их было больше, чем надо.
— Делать-то вы что-нибудь умеете? — Конечно, нет. — H-да… И он деловито свел брови. — В таком случае вас придётся устроить на ответственную должность.
Холодное зимнее небо затоптано всякой дрянью. Звезды свалились вниз на землю в сумасшедший гоpод, в кривые улицы.
Я пью водку, закусываю луком и плачу. Может быть, я плачу от лука, может быть, от любви, может быть, от презренья.
– Ольга, давайте пpидумывать для вас занятие. – Пpидумывайте. – Родите pебенка. – Благодаpю вас. У меня уже был однажды щенок от пpемиpованного фокстеpьеpа. Они забавны только до четыpех месяцев. Hо, к сожалению, гадят.
Великолепный Мариенгоф
«Чернорабочие молвы,
Словами сочными, как вишня,
Зачните сказ:
«В некотором царстве, в некотором государстве
жил человече,
Точил он серебряные лясы,
Имя ему при рождении дали. »
И т.д.»
Нынче ж бури воловьим голосом
Я кричу, сняв с Христа штаны:
Мойте руки свои и волосы
Из лоханки второй луны.»
Другой юноша, Мариенгоф, не менее бесстрашный, снятыми штанами не удовлетворился. Фантазия его куда изощреннее:
«Твердь, твердь за вихры зыбим,
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.»
Поэты в ту пору еще не были знакомы, но ко времени начала имажинизма, без труда опознали друг друга по звонкой наглости голосов.
В первые послереволюционные годы Мариенгоф и Есенин буянят, кричат, зазывают:
«Затопим боярьей кровью
Погреба с добром и подвалы,
Ушкуйничать поплывем на низовья
Волги и к гребням Урала.
«Тысячи лет те же звезды славятся,
Тем же медом струится плоть,
Не молиться тебе, а лаяться
Научил ты меня, господь.
Запамятовал плоть, не знаю крови русло,
Где колыбель
И чье носило чрево.
На Русь, лежащую огромной глыбой,
Как листья упадут слова
С чужого дерева.
Здесь все неведомо:
Такой народ,
Такая сторона.»
С начала 20-х Мариенгоф работает с неправильной рифмой, как человек наделенный абсолютным слухом:
«Утихни, друг.
Прохладен чай в стакане.
Осыпалась заря, как августовский тополь.
Сегодня гребень в волосах,
что распоясанные кони,
А завтра седина – что снеговая пыль.
Итак, Великолепный Мариенгоф развратничает, безумствует, чванствует. Но суть действа, что бы оно собой не представляло, всегда одна – всё это во имя Поэзии, речённое выносится на суд друзей – конечно же, поэтов. Категории моральности и антиморальности, по словам самого Мариенгофа существуют только в жизни: «Искусство не знает ни того, ни другого». Искусство и жизнь не разделяются поэтом, они взаимопрорастают друг в друга. Верней даже так: чернозём жизни целиком засажен садом творчества. Еще Вольтер говорил, что счастье человека в выращивание своего сада. Мариенгоф радуется друзьям, нисколько не завидуя их успехам, – радуется цветению, разросшемуся по соседству с его садом. И самое печальное, что происходит с душой лирического героя стихов Мариенгофа – это вкрадчивый холод разочарования в дружбе Поэта и Поэта, отсюда – душевная стылость, усталость, пустота, увядание.
родился ы 1897 году.
. после революции Анатолий Мариенгоф знакомится с Сергеем Есениным, который и сводит его с другими молодыми поэтами. Тогда и возникло новое направление в поэзии — имажинизм. Вместе они участвовали в выпуске четырёх номеров журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасном» и ряда сборников «Имажинисты».
Сижу как будто на иголках,
Душа как будто не на месте,
И разговариваю колко,
И жду «Последние известья».
Ты смотришь в тёмное окно.
Нас связывает нитка,
Волос.
А были, существо одно,
Оно печально раскололось.
И падает рука с колена.
Куда?
Наверно, в безнадежность.
Я не могу жить страстью нежной,
Когда качает ветер стены.
И сердце,
Женщина смешная,
Не приноси сегодня в дар ты.
Все наши мысли занимает
Географическая карта.
И числа, и места, и лица перепутал,
А с языка всё каплет терпкий вздор.
Мозг дрогнет
Словно русский хутор
Затерянный среди лебяжьих крыл.
А ветер крутит,
Крутит,
Крутит,
Вылизывая ледяные плеши —
И редким гребнем не расчешешь
Сегодня снеговую пыль.
* * *
И ты, птенец, моё творенье,
Любимый том в собранье сочинений,
Гони, вали
Весёлым писком музу,
Из рукописей делай корабли.
Катая на закорках карапуза,
Я говорю:
«Спасибо за птенца
Тебе,
Подруга-аист,
Я от него – от пузыря – понабираюсь
Великой мудрости земли».
Куда вы.
— К новому новое в нови новое чая…
Не верю.
Променять нельзя, не истаяв
В тоске о потере.
Сердце, как белая стая
За кораблем чаек…
— Боже, избави меня от лукавого!
Милостыню жалости мне в нищете,
Затертый один грошик…
Безжалостное копье
Измены брошено…
Галл, видите, галл на щите,
Видите, как над падалью уже — воронье.
Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза
И на крыши сползла по ресницам.
Встала печаль, как Лазарь,
И побежала на улицы рыдать и виниться.
Кидалась на шеи — и все шарахались
И кричали: безумная!
И в барабанные перепонки вопами страха
Били, как в звенящие бубны.
Опять безжизненное поле,
Безжизненная вдаль тропа.
Вёрст шесть осталося
(Не боле)
До пограничного столба.
Такой ли представлялась встреча?
Какие грустные края!
И огненные (ах!) противоречья
Любовь и ненависть таят.
Где сердце?
В суете ль проклятой?
(Неужто ж я такая дрянь.)
Мила ли:
Пенза, толстопятая
И косопузая Рязань.
А вот:
И столб,
И пограничный домик,
И всадник в шлеме на меже.
Кто разберёт?
Чёрт ногу сломит
В смешной поэтовой душе.
Мариенгоф стихи лучшее о любви
Анатолий Борисович Мариенгоф
Трое суток лил холодный дождь. Лифт был в ремонте. Репетиция у Никритиной прошла плохо. С мокрым зонтиком в руке, в промокшем пальто она плюхнулась в широкое кресло, что стояло у нас в передней:
— Ах, как мне надоела эта трудная жизнь!
— Что делать, дорогая, — ответил я. — Легко только в гробу лежать.
Так звали нашего кота-сиамца.
— Почему он меня не встречает?
— Спит на моей рукописи. Я мечтаю поработать, да вот не решился потревожить его.
Никритина взглянула на меня испуганно: не спятил ли ее муженек со своим котом?
Дело в том, что я очень сочувствовал ему. Ведь самое трудное в жизни ничего не делать, а он не пишет, не репетирует, не читает газет, не бывает в кино… Бедный кот!
Михаил Яковлевич Вайнштейн, член партии с 1903 года, сказал мне доверительно:
— С дурой я даже спать не могу.
— Да что вы в этом понимаете, Михаил Яковлевич! — улыбнулся я.
В этом он действительно понимал не слишком много, так как в общей сложности около двенадцати лет просидел в одиночке Петропавловской крепости. Да еще — остроги, тюрьмы, этапы, подполье…
Свою золотую свадьбу он только что справил с Розой Яковлевной, несмотря на то, что она была закоренелой и отчаянной меньшевичкой.
В доме у них — и в Берлине (где мы познакомились), и в Париже (где подружились), и в Москве (где закрепилась наша дружба) — постоянно шли горячие политические споры. Меньшевичка Роза Яковлевна не могла простить своему обожаемому «отпетому большевику» ни единой оплошности наркома, Политбюро и ЦК ВКП(б).
Споря, они переходили на «вы» и называли друг друга по имени-отчеству. Их бесконечно добрые глаза пылали гневом.
Когда Михаил Яковлевич сидел в кресле, он казался высоким мужчиной. Плотное сложение, широкие плечи, большая чаадаевская голова «как череп голый». Нос увесистый. А над ним предельно черные, словно подкрашенные, брови шириной в два пальца.
Но стоило Михаилу Яковлевичу встать с кресла на свои чрезвычайно коротенькие ножки с изящными дамскими ступнями, и вы невольно улыбались от неожиданности: высокий мужчина оказывался очень маленьким. Даже пониже Розалии Яковлевны. Она словно сошла со старой гравюры «Нигилистка». Так же стрижены волосы, те же роговые очки на энергичном носу, та же строгая кофточка с глухим воротничком и широкий кожаный пояс.
В эмиграции Михаил Яковлевич был близок к Владимиру Ильичу, находясь у него как бы в личных политических секретарях.
— Вы, Михаил Яковлевич, любите Ленина? — однажды спросил я. — Очень?
— То не то слово, — ответил он. — Что это такое «любить Ленина»? Нет, он всегда висит в красном углу большевистской души, как икона в крестьянской хате.
А ведь Михаил Яковлевич с Лениным за домашним столом чай пил!
И еще существенно, что мой сереброголовый друг терпеть не мог красивых слов из арсенала Троцкого. А тут выдал этакий образ!
Розалия Яковлевна и Михаил Яковлевич всю жизнь спали на разных кроватях. В ту страшную ночь меньшевичку разбудил его шепот:
— Розка, умирать приполз к тебе.
И, взобравшись на высокую постель, он тихо отошел, прижавшись к теплому плечу своего политического противника.
Ах, какие это были люди!
Чрезмерный пессимизм так же противен, как и чрезмерный оптимизм. Два дурака только разного цвета — черный и розовый.
В 1909 году Лев Толстой записал в дневнике:
«Чтобы быть художником слова, надо, чтобы было свойственно высоко подниматься душою и низко падать».
Падать— то низко мы умеем.
Ни за что не написать мне так, чтобы понравилось нашему министру культуры.
А вот по Чехову, «заяц, ежели его бить, спички может зажигать».
Значит, он, этот заяц-то, поумней будет.
Был Зощенко. Лицо у него словно из холодного пепла. Тех, кого не прорабатывал Сталин, кладут в гроб краше. А ведь Зощенко сейчас «благополучен» — его однотомник издан «Советским писателем».
Он в шелковой рубашке и отличном костюме из английского материала. К сожалению, нервных клеток, сожженных Сталиным, не сошьешь себе из английского материала.
Когда за столом кто-нибудь произносил фразу погромче, Михаил Михайлович болезненно морщился и на лице возникали морщины, как у глубокого старика.
К коньяку он не прикоснулся. Пил только шампанское. Пил безрадостно, редкими маленькими глотками, как остывший чай с молоком.
Как— то в сорок восьмом году я зашел к нему. С большими ножницами в руках Михаил Михайлович ползал по полу, выкраивая из старого пыльного войлока толстые подметки для какой-то «Артели инвалидов». Не помню точно, сколько ему платили за сотню пар. Во всяком случае, обед в дрянной столовке обходился дороже.
Мы жили в Пицунде. Это Абхазия. Это под синим небом теплое море, такое же красивое, как все теплые моря. Это берег в мелкую округлую гальку, к которому с гор спустились сосны. Пятисотлетние сосны и постарше. Нам особенно нравились те, что постарше. Мы могли их обнять только вдвоем с Никритиной. Рядом с ними наши подмосковные вековые сосны казались тонкими юными деревцами. Я был так увлечен Пицундой, что даже перестал читать газеты. А у себя дома, в Ленинграде, они мне казались столь же необходимы, как две утренние чашки крепкого кофе.
Мы с Никритиной ходили и ходили по толстым мягким коврам из желтой хвои. До войны в царскосельских дворцах лежали почти такие же роскошные ковры. И вот в одну из прекрасных пятниц, самую обычную в этих местах, я получил письмо от приятеля. Сначала он, конечно, сообщил про погоду: «Лето у нас в Ленинграде препротивное — холод, дождь», а потом, в конце четвертой страницы среди прочих новостей сообщил, не выделяя особо: «Вы, конечно, знаете, что умер М. М. «.
— Ничего не понимаю… М. М… Кто бы это мог быть?
— Какая-то идиотская конспирация!
И вдруг Никритина горестно всплеснула руками:
Анатолий Мариенгоф
«О Мариенгофе хочется сказать — великолепный. Тогда его имя — Великолепный Мариенгоф — будет звучать, как название цветка.
Показать полностью.
Мариенгоф похож на восклицательный знак, удивителен самим фактом своего присутствия в чугунные времена. Вижу, как лакированные ботинки вечного денди отражают листву, трость брезгливо прикасается к мостовой.
Снисходительная полуулыбка, изящная ирония, ленивый сарказм. Оригинальность — во всем. Мариенгоф даже умер в день своего рождения.
В божественном балагане русской литературы Анатолий Мариенгоф — сам по себе:
надменно-грустный циник, певец по-пушкински светлой и прозрачной осени, отстукивающий неуместной в Советской России тростью по тротуарам Москвы и набережным Петербурга ритм неспешных одиночеств, разочарованный уходом революции, что «золотопенным пенилась бесчинством» и обрела вкус пепла и полыни — именно он заслуживает — нет, не эпитета, — титула — Великолепный.
Великолепный Мариенгоф»
(с) Захар Прилепин
Группа для тех, кому творчество А. Мариенгофа крайне по душе.. 🙂
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
А ЗНАЕТЕ, В БЕРЛИНЕ И МОЛНИЯ БЕЗ ГРОМА
Совсем обалдел, ничего не понимаю,
Брожу, как угорелый, с подпёртым взором:
Показать полностью.
Трамваи, омнибусы, омнибусы, трамваи,
И моторы, моторы, моторы, моторы.
Грохот, топот и гул и стотактовый треск,
Бой сплошной — не со мной, а с веками,
Будто с гор после ливня сползает лес,
Будто катятся смытые камни.
Поезда надо мной, подо мной поезда;
А я-то ворвался с криками:
«Скажите, товарищи, скажите, господа,
Почему в Берлине воробьи не чирикают?»
Где уж тут воробьям, когда молния без грома
(Когда в небо ввинчены железные сваи) —
— Чиркнет спичкой, блеснет за казарменным домом,
А гром загромлен. да о нём и не знают.
Но у нас, бывало, как начнет шарахать
Прямо в злобу, о шипенье двуглавой птицы.
Так шарахнуло раз. И прищуренный пахарь
Уже руку занес, но раздумал креститься.
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Наталья Бачинская
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Захар Прилепин
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Санкт-Петербург! Уже сегодня!
Библиотека им. Чехова. Адрес: ул. Турку д. 11, корпус 1 (метро «Международная»). Начало в 17:00.
Открывает выставку Захар Прилепин.
Олег Демидов рассказывает о жизни Анатолия Мариенгофа в подцензурной и неподцензурной литературе.
А 29 сентября в 19:00 Роман Нечаев, актёр Молодежного театра на Фонтанке, будет читать отрывки из мемуаров Мариенгофа
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Библиотеки Фрунзенского района
28 сентября в 17.00
ЛЕКЦИЯ ОЛЕГА ДЕМИДОВА «АНАТОЛИЙ МАРИЕНГОФ: МЕЖДУ ОФИЦИАЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРОЙ И НЕОФИЦИАЛЬНОЙ»
(после торжественной части открытия выставки «Великолепный Мариенгоф: человек без футляра»)
Однажды в интервью Олег Демидов сказал, что узнал о существовании поэта-имажиниста после знаковой встречи с писателем Захаром Прилепиным в стенах Литературного института.
В свою очередь, Захар Прилепин так отзывается о молодом авторе::
«Олег Демидов — главный по делу Мариенгофа. Из тонких предисловий к переизданиям Мариенгофа Демидов сделал огроменный том, дополнив известное и предполагаемое тысячью свидетельств и фактов. Я бы ему уже за эту книгу вручил погоны полковника — как (ис)следователю.»
Ведь в сущности, что мы знаем о Мариенгофе? Только то, что он поэт-имажинист, друг Есенина, автор нашумевшего романа «Циники».
Адрес: ул. Турку 11/1, Метро Международная
Справки по тел. 705-11-91, 774−53−08
Регистрация по ссылке
https://crbchehova.timepad.ru/event/1770761/
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
Дорогие питерцы, петербуржцы и санктленинградцы!
28 сентября 2021 года в 17.00 в Центральной районной библиотеке им. А. П. Чехова (по адресу: ул. Турку, д. 1, к. 1 [ст. метро «Международная»]) состоится открытие выставки «Великолепный Мариенгоф: человек без футляра».
По окончании — лекция «Анатолий Мариенгоф: между официальной литературой и неофициальной» Олега Демидова, автора книги «Анатолий Мариенгоф: Первый денди Страны Советов». В открытии выставки примет участие писатель Захар Прилепин.
Показать полностью.
Библиотечная система Фрунзенского района представляет новую выставку «Великолепный Мариенгоф: человек без футляра», посвященную одному из самых ярких, и в то же время, полузабытых литераторов ХХ века. В 1920-х гг. поэт Велимир Хлебников написал стихи, в которых срифмовал фамилию Мариенгофа с Голгофой. Много лет спустя сам Мариенгоф назвал эту рифму «исторической и пророческой». И хотя нельзя так однозначно сравнивать жизнь Мариенгофа с восхождением на Голгофу, невозможно не заметить присутствовавший в ней трагизм.
В небольшом формате выставки авторы постарались отразить все этапы непростой жизни Мариенгофа, делая акцент на ее творческой составляющей. Биографические мотивы отображены через стихи, отрывки из воспоминаний и писем самого Мариенгофа.
Сама судьба распорядилась так, что выставка «Великолепный Мариенгоф: человек без футляра» открывается в библиотеке, носящей имя А.П. Чехова. Через год после рождения Мариенгофа, в 1898 году, Чехов написал рассказ «Человек в футляре», первый из трех рассказов, посвященных одинокому, стремящемуся закрыться от всего мира и потому создающему вокруг себя некую оболочку – «футляр» – человеку.
А.П. Чехов — один из самых любимых писателей Мариенгофа – создал образ, ставший антиподом самому Анатолию Борисовичу, совершенно «нефутлярному» человеку и писавшему о «человеке без футляров».
Анатолий Мариенгоф запись закреплена
ранаизмъ
В 1919—1924 годы имажинизм был наиболее организованным поэтическим движением в Москве; ими устраивались популярные творческие вечера в артистических кафе, выпускалось множество авторских и коллективных сборников, журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном», для чего были созданы издательства «Имажинисты», «Плеяда», «Чихи-Пихи» и «Сандро».
В 1919 году у имажинисты вошли в литературную секцию Литературного поезда им. А. Луначарского, что дало им возможность ездить и выступать по всей стране и во многом способствовало росту их популярности.
В сентябре 1919 года Есенин и Мариенгоф разработали и зарегистрировали в Московском совете устав «Ассоциации вольнодумцев» — официальной структуры «Ордена имажинистов».
Помимо Москвы («Орден имажинистов» и «Ассоциация вольнодумцев») центры имажинизма существовали в провинции (например, в Казани, Саранске, в украинском городе Александрии, где имажинистскую группу создал поэт Леонид Чернов), а также в Петрограде-Ленинграде.
Некоторые из поэтов-имажинистов выступали с теоретическими трактатами («Ключи Марии» Есенина, «Буян-остров» Мариенгофа, «2х2=5» Шершеневича, «Имажинизма основное» Грузинова).
Имажинисты также приобрели скандальную известность своими эпатажными выходками, такими как «переименование» московских улиц, «суды» над литературой, роспись стен Страстного монастыря антирелигиозными надписями.
_________________________
Отрывок из поэмы С. Есенина «Инония» (1918)
Не устрашуся гибели,
Ни копий, ни стрел дождей,—
Так говорит по Библии
Пророк Есенин Сергей.
Время мое приспело,
Не страшен мне лязг кнута.
Тело, Христово тело,
Выплевываю изо рта.
Не хочу восприять спасения
Через муки его и крест:
Я иное постиг учение
Прободающих вечность звезд.
_________________________
Отрывок из стихотворения В. Шершеневича «Усеченная ритмика»
Торцы улиц весенними тиграми
Пестрятся в огнебиении фонарей.
Сердце! Барабанами стука
Выгреми миру о скуке своей.
Жизнь! Шатайся по мне бесшабашной
Поступью и медью труб!
Язык, притупленный графит карандашный,
Не вытащить из деревянной оправы губ.
