Россия в творчестве русских поэтов
Патриотизм – общественный и нравственный принцип, характеризующий отношение людей к своей стране, которое проявляется в определённом образе действий и чувств, называемом любовью к Родине. Это одно из наиболее глубоких чувств, закреплённых веками и тысячелетиями, включающее заботу об интересах и исторических судьбах страны, готовность ради них к самопожертвованию; верность Родине, ведущей борьбу с врагами; гордость достижениями своей страны; сочувствие к страданиям народа и переживание за социальные пороки общества; уважение к историческому прошлому Родины и унаследованным от него традициям; привязанность к родному городу, деревне, стране в целом. Патриотизм проявляется не только в периоды больших исторических потрясений, но и в повседневном труде на благо Родины. Нередко патриотизм сочетается с подвижничеством – верностью убеждениям, вопреки крайне неблагоприятным социальным условиям или обстоятельствам личной жизни, враждебной окружающей среде и давлению извне, сопровождаемой стойким перенесением трудностей, лишений, героизмом будничной деятельности во имя идеи, тем более, если она определяется любовью к Родине.
Народ России, в своей истории не раз являл примеры истинного патриотизма. Его чувства к родной земле воплощались поэтами, для творчества которых тема Родины – России становилась центральной.
«Откуда берутся таланты?» Спрашивал Василий Шукшин, и сам же отвечал: «От щедрот народных. Живут на земле русские люди – и вот избирают одного. Он за всех будет говорить – он памятлив народной памятью, мудр народной мудростью». Эти слова в полной мере можно отнести к русским поэтам разных времён. Творчество каждого самобытно. Каждый видит и любит Россию по-своему. Объединяющие всех их начала – это русская история, мироощущение народа, его характер, быт, язык, превращающие творения поэтов в источники добра и света, соприкасающиеся с тем глубоким и сокровенным в русской душе, что связывает русских с Россией и друг с другом. Тема патриотизма в русской поэзии, безусловно, нуждается в развёрнутом литературном исследовании. И всё же попробуем сделать её краткий обзор на примере лирики, на наш взгляд, наиболее, выдающихся поэтов России 18 – 20 веков.
Учёный и поэт Михаил Васильевич Ломоносов в оде, посвящённой восшествию на престол императрицы Елизаветы Петровны, создаёт величественный образ России – гигантской страны, омываемой морями и океанами, призывает молодое поколение учиться и умножать богатства и славу державы, воспевает талантливость русского народа, мощь и богатства России, рисует грандиозные картины её будущего процветания.
О, ваши дни благословенны
Дерзайте ныне ободрены
Раченьем вашим показать,
Что может собственных Платонов
И быстрых разумом Невтонов
Российская земля рождать.
Беззаветная любовь к Родине открывается нам в бессмертных стихах Александра Сергеевича Пушкина. 19 октября 1836 года в письме к П. Я. Чаадаеву он писал: «…Я далеко не восхищаюсь тем, что вижу вокруг себя; как литератор я раздражён, как человек с предрассудками – оскорблён, но клянусь честью, ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какую дал нам Бог».
Два чувства дивно близки нам –
В них обретает сердце пищу –
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Живородящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как раскалённая пустыня
И как алтарь без божества.
Люблю дымок спалённой жнивы,
В степи ночующий обоз
И на холме средь жёлтой нивы
Чету белеющих берёз.
С отрадой, многим незнакомой,
Я вижу полное гумно,
Избу, покрытую соломой,
С резными ставнями окно…
О великом и уникальном пути развития русского народа, его истинно христианском, духовном предназначении, непонятном западному рациональному уму, пишет Фёдор Иванович Тютчев.
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.
Как народный заступник и провозвестник правды, добра и справедливости навсегда вошёл в русскую литературу Николай Алексеевич Некрасов. «Я лиру посвятил народу своему», писал он. Живописуя красоту и неповторимость русской природы, Некрасов искренне переживает о тяжёлой доле русских крестьян. В поэме «Мороз, красный нос» поэт рисует обобщённый образ русской женщины, «величавой славянки», «красавицы миру на диво», которая не только « во всякой одежде красива, ко всякой работе ловка», но и если надо, то « коня на скоку остановит, в горящую избу войдёт»,
Идёт эта баба к обедне
Пред всею семьёй впереди:
Сидит, как на стуле, двухлетний
Ребёнок у ней на груди,
Рядком шестилетнего сына
Нарядная матка ведёт…
И по сердцу эта картина
Всем любящим русский народ!
Поэты серебряного века в своих исканиях обращались к индивидуальному миру человека, идее его духовного преображения, пытаясь прорваться сквозь быт к бытию, постичь сущностную цель человеческой жизни. В русской старине они видят идеал духовно здорового бытия, обобщение лучших черт национального характера, вводят в свои произведения персонажи подлинно народного фольклора, передавая в их образах и картинах природы идею русскости, сочетая эпичность с лирикой, монументальность с утончённостью.
Стихотворение Фёдора Сологуба «Гимны Родине» глубоко по содержанию и проникнуто искренним поэтическим чувством любви к Родине и тоски по ней:
О Русь! В тоске изнемогая,
Тебе слагаю гимны я.
Милее нет на свете края,
О Родина моя!
Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжёл, как перед боем.
Теперь твой час настал. – Молись!
Андрей Белый, любя свою страну, сожалеет о безрадостной жизни народа – бедного и голодного, утверждает, что он несчастлив:
Роковая страна, ледяная,
Проклятая железной судьбой –
Мать – Россия, о родина злая,
Кто же так подшутил над тобой?
Мне голос был, Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Природный поэтический дар Сергея Есенина обрёл силу на благодатной почве народного бытия, народной эстетики. Народное мироощущение жило в его сознании с малых лет. По-народному чувствует он природу; у него природа как бы растворена в лирике. «Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к Родине. Чувство Родины – основное в моём творчестве», признавался поэт. Предметом его творчества становится природа рязанской земли с её голубыми далями, сетью рек, светлой печалью родных полей, поэтическими деталями деревенского пейзажа. Есенин видит своё поэтическое предназначение в служении родной земле. Русь в поэтическом мире Есенина задумчивая и нежная, грустная и весёлая. В его поэзии мы видим как одухотворённую природу, так и человека, неразрывно с ней связанного:
Спит ковыль. Равнина дорогая,
И свинцовой свежести полынь.
Никакая родина другая
Не вольёт мне в грудь мою теплынь.
Знать у всех у нас такая участь,
И, пожалуй, всякого спроси –
Радуясь, свирепствуя и мучась,
Хорошо живётся на Руси.
Свет луны, таинственный и длинный,
Плачут вербы, шепчут тополя.
Но никто под окрик журавлиный
Не разлюбит отчие поля.
И теперь, когда вот новым светом
И моей коснулась жизнь судьбы,
Всё равно остался я поэтом
Золотой бревенчатой избы.
По ночам, прижавшись к изголовью,
Вижу я как сильного врага,
Как чужая юность брызжет новью
На мои поляны и луга.
Но и всё же, новью той теснимый,
Я могу прочувственно пропеть:
Дайте мне на родине любимой,
Всё любя, спокойно умереть!
В 40 – 50 послевоенные годы, в советской поэзии нередкой становится встреча с другим типом патриотизма, идущим не от души, а продиктованным исключительно партийно-идеологическими требованиями и потому, звучащим однообразно, казённо и неискренне. И здесь чистым ручейком, прорывается поэзия Александра Твардовского, автора знаменитой военной поэмы «Василий Тёркин» о простом русском человеке, плоть от плоти народа, вставшем на защиту Родины в Великой Отечественной войне. Любовью к Родине наполнены и другие произведения поэта. В стихотворении «О Родине», поэт размышляет о Волге, Урале, Кавказе и их красотах, но он счастлив, что родился в своей любимой стороне и перечисляет все её положительные и отрицательные черты, которые даже любит.
Ничем сторона не богата,
А мне уже тем хороша,
Что там на удачу когда-то
Моя народилась душа.
Что в дальней дали зарубежной,
О многом забыв на войне,
С тоской и тревогою нежной
Я думал о той стороне.
Нет, невозможно любовь к Родине загнать в идеологические рамки, она в полный голос заявляет о себе в 60 – 70 годы в поэзии Александра Межирова, Константина Ваншенкина, Николая Рубцова, Сергея Орлова, Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского, Владимира Высоцкого, Булата Окуджавы, Аркадия Кутилова. И остаётся лишь сожалеть, что почти не проявляется в творчестве современных российских поэтов 21 века. Неужели Родину любить перестали, или поэты перевелись на Руси? А ведь сейчас, может быть как никогда прежде, Родина нуждается в нашей непритворной, бескорыстной любви, благодаря которой вновь расправит свои крылья, как величайшая мировая держава, какой она была, есть и будет всегда. Понять великую русскую идею, донести её до других и воспеть свою Родину, не в этом ли главная задача современных русских поэтов, наследников и продолжателей традиций классиков? Есть много тем для стихов, но есть ли для русских людей тема, важнее темы России, будущего нашей России? Именно поэтому автор этих строк пишет стихи о России с её противоречивой, полной трагизма историей, надеясь и веря в её прекрасное, счастливое будущее. Этому посвящена его книга «Россия извечная», выпущенная издательством омского экономического института в 2007 году, в которой автор размышляет о прошлом, настоящем и будущем России. Название не случайно, оно отражает взгляд поэта на Россию, не столько как на государство, занимающее определённую территорию, сколько как на систему уникальных отношений между людьми, основанных на духовном родстве и стремлении к высшим духовным идеалам, высокую Божественную Идею, просветляющую мир в борьбе с силами зла, которая в конечном итоге должна восторжествовать во всей Вселенной. Сейчас поэт продолжает работать над новыми произведениями, посвящёнными российской тематике, стремясь достучаться до сердец соотечественников, во имя величия и процветания нашей любимой Родины – России.
Россия… Напев, будто слышу старинный.
Ты гордою птицей над миром летишь,
Ты – гроздья рябины и крик журавлиный,
Полей опустелых печальная тишь…
И снова вагоны, перроны, вокзалы,
Тревожный, задумчивый, ласковый взгляд…
Россия, всех сказанных слов будет мало,
Пусть наши сердца о тебе говорят.
Поэтический образ России
Рощину видится “конец России”, в его сознании Октябрь укладывается в трафаретную рамку “взбунтовавшейся черни”. Поэтический образ России – “тройки, мчавшейся по селу”, – развеян. Видя, как трещит и разваливается здание Российской империи, Рощин с горечью признается Телегину.
Вадиму Рощину, безмерно влюбленному в свою страну, в Россию, представляется, что шквал революции пытается смять, уничтожить эти священные чувства. Если “Великая Россия” миновала наличествовать, если огромная страна всего лишь “навоз
Однако стоило Рощину, честному и благородному человеку с высокоразвитым чувством долга, понаблюдать на юге России за бежавшей от народного гнева “чистой публикой”, как в его душе возникает иное чувство. Созерцание “шумного, прожорливого стада” приводит героя к мысли, что не ему защищать и оберегать это: “Пошлость, пошлость и ложь!” Предательство белой армией интересов России, союз ее с интервентами окончательно открывают
От былого романтизма “остались одни лохмотья”. Так в результате долгих и мучительных испытаний мужественный русский офицер приходит к окончательному выводу: Россия и революция едины.
В юности Рощину казалось, что он подобен Андрею Болконскому, он гордился своей чистотой и честностью. Ну, а ныне? Рощину предстояло перейти в совершенно новый мир, на сторону красных.
Начиналась совсем иная жизнь. Былое “уютное царство” кажется теперь ему призраком больного воображения. Так он исповедуется в разговоре с большевиком Чугаем.
Патриотизм и гуманистические идеалы Октября сливаются воедино в судьбах Телегина и Рощина, Кати и Даши. Однако в идейно-художественной концепции романа Рощину отведена особая роль. Именно на его примере мотив потерянной и возвращенной родины получает глубокое развитие. Многое из того, что сам писатель пережил, прочувствовал, передумал, отдано Вадиму Петровичу.
Это, пожалуй, единственный персонаж, которого автор наделяет способностью к рефлексии, широким обобщениям.
Related posts:
Миф о русском Манчестере в стихах ивановских поэтов 0
Литературный миф об Иванове как о русском Манчестере оформляется к середине XIX века, когда стало ясно, что ивановское пространство отличается от других мест серединной русской провинции небывалым фабрично-промышленным ростом. Об этом, в частности, писал академик В.П. Безобразов в своем блестящем «физиологическом очерке» «Село Иваново», напечатанном в журнале «Отечественные записки» (1864, № 1), в котором автор констатировал «удивительное сочетание и переплетение давно отжившей для образованных классов русской старины с явлениями самого крайнего мануфактурного индустриализма Европы»1. Далее В.П. Безобразов подчеркивает важную для выдвинутой нами темы специфическую особенность ивановского существования: «Мы до сих пор нигде не замечали таких резких, как в Иванове, проявлений этого общественного, или социального вопроса, этой общечеловеческой вражды между богатством и нищетой. Так и должно быть, ибо нет нигде у нас такого развития индустриализма, как здесь»2.
В сущности, первые ивановские писатели (В.А. Рязанцев, Ф.Д. Нефёдов) в своих литературных живописаниях о селе Иванове, ставшем впоследствии городом Иваново-Вознесенском, явили наглядное художественное подтверждение тому, о чем писал академик Безобразов. Они стали создателями «чёрного мифа» о русском Манчестере – этом «чёртовом болоте» (Нефёдов), «тихом омуте» (Рязанцев), где жизнь предстаёт в крайних социальных контрастах как «что-то в высокой степени смешанное и склеенное из крайних разнородных элементов…»3.
Зачинателем «чёрного мифа» о русском Манчестере в поэзии следует считать С. Ф. Рыскина (1859 – 1895). Он, как и его предшественники, прозаики Рязанцев и Нефёдов, создает в своих «Современных балладах» (1880) безотрадную картину ивановской действительности, своеобразную сатирическую хронику жизни русского Манчестера. Здесь властвует фабрикант-душегуб Ванька Каин, дошедший в своей ненасытной жажде наживы, в беспощадной эксплуатации рабочего люда до такой крайней черты, что его проклинает на веки-вечные «чудодей-капитал», которому этот самый Ванька Каин всю жизнь поклонялся. Эпиграфом же ко всем произведениям, в которых предстаёт «чёрный миф» о русском Манчестере, могут быть взяты следующие стихотворные строки Рыскина, которыми открывался цикл «Современные баллады»:
Манчестера русского трубы дымят,
И дым пеленою тяжелой
Скрывает усталого солнца закат
За близкою рощей сосновой.
Забыта мещанская рухлядь,
Она уходила в бытьё.
Мы прокляли старую Уводь,
На Талку сменили её.
Так обозначит Ноздрин смену вех в мифе о русском Манчестере в стихах 1905 года (поэма «Ткачи»). В 1935 году поэт создаст стихотворение «Наша Талка», которое станет непременным атрибутом поэтических антологий, выходящих в Иванове в советское время:
Наша Талка – малоречье,
И Дунаем ей не быть,
Но дунаевские речи
Нам на ней не позабыть.
Пусть речонка маловодна,
Но оставлен ею след,
Где истории угодно
Было вынянчить Совет.
Речка мирно вдаль текла,
Никогда здесь не слыла.
А рабочий наш, как в сказке,
Стал на ней совсем живой,
Он из ткацкой самотаски
Вырос в силу, стал герой.
Кто только из ивановских поэтов после Ноздрина не писал о «Красной Талке», не прославлял героев первого Совета! Кто не выводил советское настоящее Иваново-Вознесенска с его промышленными и культурными достижениями из красноталкинских истоков! Вот стихи Е. Вихрева, весьма характерные для ивановской поэзии 1920-х годов:
Есть гордость былых побед:
На Талке гремели речи,
Которых могуче нет.
Что камни растают в плаче,
Услышав литую песнь.
Приземисты и крепки,
Если стихи Ноздрина, Вихрева при всех художественных несовершенствах несут в себе живость и непосредственность восприятия происходящего, то со временем «красный миф» о русском Манчестере всё в большей степени приобретает характер идеологического клише, в котором полностью теряется творческая индивидуальность автора. Это можно отнести не только к бездарным стихотворцам, но и к одарённым поэтам.
С трудом читается сейчас довоенная поэма М. Дудина об Ольге Генкиной, переполненная советскими штампами. Исчезает лирическая непосредственность из тех стихов Г. Серебрякова, где он аттестует себя в качестве внука «красных ткачей»…
Полноценный поэтический миф о русском Красном Манчестере мог состояться лишь тогда, когда поэты вкладывали в него серьезное социально-философское содержание, если в нем превалировало личностное начало. Именно в этом случае Иваново представало в стихах как город со своей неповторимой судьбой, с неповторимыми человеческими характерами, в которых отражалась трагическая суть российского существования. Именно на эту сторону ивановской поэзии обратил внимание один из лучших критиков двадцатых годов А.К. Воронский в своей статье «Песни северного рабочего края» (1921). Обозревая творчество талантливых ивановских поэтов первых лет революции, представлявших, по его мнению, «подлинно рабоче-крестьянский демос», критик писал, что здесь ощутима «боль человеческой души, отравленной городом, оторванной от лесов, приволья степей, тоска искривлённого человека по жизни, где нужны не только бетон и сталь, но и цветы, много воздуха, неба, вольного ветра. В этой тяге, в этой тоске и жажде есть своя правда»4.
Особое романтическое содержание, особый, если можно выразиться вопрекизм, о котором пишет Воронский, нам хотелось бы показать на примере творчества двух выдающихся поэтов – Дмитрия Семёновского и Анны Барковой, также внёсших свой вклад в создание ивановского мифа.
Имя Д.Н. Семёновского в советское время часто упоминалось в связи с запиской В.И. Ленина библиотекарю Кремля (1921), где Семёновский с некоторыми другими ивановскими авторами причисляется к «настоящим пролетарским поэтам»5. Однако образцово пролетарского в поэзии Семёновского, в отличие, скажем, от Ноздрина, явно не достает. Проживший большую часть своей жизни в Иванове, он так и не смог приобщиться к фабричной романтике города первого Совета, хотя революцию поэт принял. Но принял по-своему.
Для Семёновского революция – это духовное единение, «голубой мост», связующий землю и небо. Это перечеркивание страшного фабричного быта, о котором он писал:
В этом городе гари фабричной
И кирпичного леса труб
Дни и ночи рукой привычной
Ткёт судьбу свою хмурый труд.
Здесь иссохшей заботе всё снится
Беспокойное пенье гудков.
В этом царстве чахотки и ситца
Бьюсь и я за кусок и кров.
Написано это в 1924 году, когда набирал обороты миф о Красном Манчестере, когда Иваново-Вознесенск прославлялся как «Город ткачей и поэтов, // Третья России столица, // Родина красных Советов, // Нового мира бойница» (А. Ноздрин). Семёновский порой пытался вписаться в хор «настоящих пролетарских поэтов» и пробовал писать гимны фабрике, но получалось в результате нечто сюрреалистическое. Вот, например, финальная строка из стихотворения «Фабрика» (1923): «О фабрика, бетонный поезд, // Я шлю привет твоим огням: // В косматых тучах дыма кроясь, // Ты мчишь рабочих к светлым дням!» Жутковатая картина: рабочие в «косматых тучах дыма» устремляются в будущее.
Семёновский, как нам кажется, в середине двадцатых годов вполне мог бы подписаться под следующим высказыванием своего друга юности Сергея Есенина, писавшего в одном из писем 1920-го года: « Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжёлую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идёт совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определённый и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нём живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо строят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений»6. После солнечных, согретых братской любовью к людям стихов, после ликующих заявлений:
… Я миру в дар несу канон
Ласкательных и сладких песен,
Чтоб этот мир узнал, что он
Чтоб человек, блажен и свят,
Дышал дыханием свободы
И, украшая жизни сад,
Молился красоте природы, –
после всего этого к Семёновскому приходит осознание краха «голубого моста», краха мечты о лучезарном мире, что особенно наглядно даёт о себе знать в стихах, где возникает образ фабричного города. Трагический разрыв мечты и действительности пронизывает маленькую поэму Семёновского «Благовещание», давшую название его первому поэтическому сборнику (1922). В центре поэмы – образ Христа, но не канонического, а Христа, рождённого в краю, где «фабрики-кадила // над чумазым городом льют густую мглу». Этот Христос, готовый принять на себя «всё бремя мира, боль и тьму», не был узнан людьми. Его последнее пристанище – сумасшедший дом. Неудивительно, что поэма «Благовещание» больше никогда не перепечатывалась. В «настоящий пролетарский» формат она явно не вписывалась, как не вписывался и цикл «Иконостас» (1913 – 1921), где главной героиней выступает Богородица, просящая Христа: «Свет свой яви ты загубленной, // Тёмной, замученной Руси!»
Нелегко жилось Дмитрию Николаевичу с его «софийным» началом в городе, где всё взывало к классовой ненависти, к победе над непролетарской нечистью. Поэт Благов в стихах 1930-х годов, обращённых к «поэту-меланхолику», то есть Семёновскому, отлучал его от советской нови, ибо: «думы твои – одиночки», «ласка весны и цветочки нашей стройки дороже тебе». Однако Семёновский, несмотря на все превратности жизни, вплоть до тюремных стен, предпочитал оставаться с «мыслями-одиночками», «с ласками весны и цветочками». Выход поэта за пределы официального мифа о Красном Манчестере, выход в природный мир, в чудесную красоту Палеха, на волжские просторы Плёса и Юрьевца содержал в себе попытку, говоря словами А. Солженицына, «жить не по лжи». В итоге поэзия Семёновского остается живой и по сей день.
Ума и годов моих старше
Большевицкого города кровь.
Врывается буйным маршем
Восстание даже в любовь.
Целую с враждой и задором,
О страсти кричу, как трибун,
И порой разожгу из-за вздора
На неделю веселый бунт.
Но жизнь отдаю не по фунту.
Не дразню, издеваясь: лови!
Так прости же капельку бунта
Моей бестолковой любви.
Большевистское здесь – не идеология, а то извечно бунтарское начало, что, по мнению поэтессы, издавна отличало ивановцев, сообщая им особую конфигурацию душевного устройства, а именно непредсказуемость их поступков, совместимость несовместимого. Тем самым вольно и невольно Баркова развивала первоначальную основу ивановского мифа, согласно которому Иваново – это сочетание несочетаемого. При этом важно подчеркнуть, что персонификацией амбивалентного мифологического ядра становится прежде всего сам характер лирической героини Барковой.
Уже в «Женщине» мы обнаруживаем непредсказуемую текучесть души, броски от одного настроения к другому. Её строки из стихотворения «Душа течёт» могут быть поставлены эпиграфом и к первой книге Барковой, и ко всему последующему её творчеству. Вот и в стихах, непосредственно посвящённых родному городу, Баркова с самого начала сталкивает самые разные чувства. С одной стороны: город-бунтарь, восставший против рабской жизни. С другой стороны – предчувствие возмездия над тем, кто, заражённый революционным бунтом, будет раздавлен новой действительностью (см. стихотворения «Казнь», «Предтеча» и др.).
Одно из самых «пролеткультовских» стихотворений ранней Барковой «Грядущее» начинается так:
Перестаньте верить в деревни.
Полевая правда мертва;
Эта фабрика с дымом вечерним
О грядущем вещает слова /…/
Нам люба тишина и ясность,
Мы лелеем слабое «я»,
Неизведанно злую опасность
Нам сулит дымовая змея.
Эта фабрика «я» раздавит,
Наше жалкое «я» слепцов, –
Впереди миллионы правят,
Пожалеют дети отцов…
Но даже здесь включением местоимения «мы» Баркова вносит ноту всё той же текучести души, заставляющую воспринимать неоднозначно смысл данного стихотворения. Встаёт вопрос: не слишком ли высока цена веры в фабричную действительность, если за неё поэтессе приходится расплачиваться гибелью своего уникального «я». Пройдет не так много времени, и в поэзии Барковой прозвучит душераздирающий вопль того, кто когда-то верил в фабричную трубу, отдал ей душу:
Веду классовую борьбу,
Молюсь на фабричную трубу.
Я уже давно в бреду.
И всё ещё чего-то жду.
И жены были, и дети,
И нет ничего на свете.
Господи, прошу о чуде:
Сделай так, чтобы были люди…
Память об Иваново-Вознесенске входит и в поэзию Барковой гулаговского периода. Причем образ родного города всё в большей степени вписывается теперь в большую историю России, не теряя при этом личностного начала, связанного с трагической судьбой поэтессы:
Что в крови прижилось, то не минется,
Я и в нежности очень груба.
Воспитала меня в провинции
В три окошечка мутных изба.
Городская изба, не сельская,
В ней не пахло медовой травой,
Пахло водкой, заботой житейскою,
Жизнью злобной, еле живой.
Только в книгах раскрылось мне странное
Сквозь российскую серую пыль,
Сквозь уныние окаянное
Мне чужая привиделась быль.
Золотая, преступная, гордая
Даже в пытке, в огне костра.
А у нас обрубали бороды
По приказу царя Петра.
А у нас на конюшне секли,
До сих пор по-иному секут,
До сих пор мы горим в нашем пекле
И клянем подневольный труд…
К городской избе как точке отсчёта жизни автора стягиваются нити суровой российской истории, и это способствует формированию особого типа личности, одновременно грубой и нежной, рвущейся через отрицание «уныния окаянного», через тенёта «подневольного труда» к «чужой были»
Ещё более выразительна в плане идентификации «ивановского характера» поэтессы глава из гулаговской поэмы Барковой «Первая и вторая», где под «второй» подразумевается сам автор произведения. Именно здесь Баркова создаёт объёмную социальную панораму дореволюционной жизни Иваново-Вознесенска, которая во многом противоречит советским мифам о Красном Манчестере.
Начинается «ивановская часть» поэмы с личной ноты: «Итак: она фабричной гарью // С младенческих дышала дней. // Жила в пыли, в тоске, в угаре // Среди ивановских ткачей. // Родимый город, въелся в душу, // Напоминая о себе // Всю жизнь – припадками удушья, // Тупой покорностью судьбе». Далее идут поэтические кадры, где крупным планом представлена массовая жизнь Иваново-Вознесенска:
Там с криком: «Прочь капиталистов!»
Хлестали водку, били жён.
Потом, смирясь, в рубашке чистой
Шли к фабриканту на поклон.
«Вставай, проклятьем заклеймённый!» –
Религиозно пели там.
Потом с экстазом за иконой
Шли и вопили: «Смерть жидам!»
Давая итоговую оценку представленной в этих стихах ивановской действительности, Баркова пишет: «Вот этот бесполезный ропот // И русской жизни дикий бред // Душою бросили в Европу // Вторую нашу в десять лет». Как и в стихотворении «Что в душе прижилось, то не минется…» поэтесса говорит здесь о тяге к «чужой были», об особом западническом феномене своей творческой личности. Но тема «Россия и Запад в творчестве Барковой» – особая статья. Здесь же скажем только о том, что, несмотря на изначальную тягу к Западу как более свободному для личности пространству, Баркова никогда не переставала себя чувствовать живой частицей трагической русской истории, каким являлся для нее и сам родной город.
Таким образом, поэтический миф о русском Красном Манчестере нельзя свести к каким-то однозначным мифологемам, тем более к единому смыслу. Этот миф, творимый разными талантливыми авторами, объёмен и противоречив и заслуживает дальнейшего изучения.
1 Безобразов В.П. Село Иваново. Общественно-физиологический очерк. // Отечественные записки. 1864. № 1. С. 299.
3 Нефедов Ф.Д. Избранные произведения. Иваново, 1959. С. 44.
4 Воронский А. Литературно-критические статьи. М., 1983. С. 60.
5 В этой записке говорилось: «Прошу достать (комплект) Рабочий Край в Ив/аново/-Вознесенск. Кружок настоящих пролет/арских/ поэтов. Хвалит Горький: Жижин, Артамонов, Семёновский» (Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т.52. С.58).
6 Есенин С. Полн. Собр. соч. в 7 т. М., 1999. С. 116.
Антология поэзии / Сост. Л.Н. Таганов. Иваново, 2006.
Таганов Л. «Ивановский миф» и литература. Иваново, 2006.
